Tags: Борис Слуцкий

Ушкова.

ОДИННАДЦАТОЕ ИЮЛЯ

Перематывает обмотку,
размотавшуюся обормотку,
сорок первого года солдат.
Доживет до сорок второго —
там ему сапоги предстоят,
а покудова он сурово
бестолковый поносит снаряд.

По ветру эта брань несется
и уносится через плечо.
Сорок первого года солнце
было, помнится, горячо.
Очень жарко солдату. Душно.
Доживи, солдат, до зимы!
До зимы дожить еще нужно,
нужно, чтобы дожили мы.

Сорок первый годок у века.
У войны — двадцать первый денек.
А солдат присел на пенек
и глядит задумчиво в реку.

В двадцать первый день войны
о столетии двадцать первом
стоит думать солдатам?
Должны!
Ну, хотя б для спокойствия нервам.
Очень трудно до завтра дожить,
до конца войны — много легче.
А доживший сможет на плечи
груз истории всей возложить.

Посредине примерно лета,
в двадцать первом военном дне,
заседает солдат на пне,
и как точно помнится мне —
резь в глазах от сильного света.
                                           Б.А. Слуцкий
Из-под снега...

С Днём Победы!

О ПОГОДЕ

2

Когда не бываешь по году
В насиженных гнездышках комнат,
Тогда забываешь погоду,
Покуда сама не напомнит.
Покуда за горло не словит
Железною лапой бурана,
Покуда морозом не сломит,
Покуда жарою не ранит.

Но май сорок пятого года
Я помню поденно, почасно,
Природу его, и погоду,
И общее гордое счастье.
Вставал я за час до рассвета,
Отпиливал полкаравая
И долго шатался по свету,
Глаза широко раскрывая.

Трава полусотни названий
Скрипела под сапогами.
Шли птичьи голосованья,
Но я разбирался в том гаме.
Пушистые белые льдинки
Торжественно по небу плыли.
И было мне странно и дико,
Что люди всё это - забыли.
И тополя гулкая лира,
И белые льдинки - все это
Входило в условия мира
И было частицей победы.
Как славно, что кончилась в мае
Вторая война мировая!
Весною все лучше и краше.
А лучше бы -
                 кончилась раньше.
                                      Б.А. Слуцкий
Мне 16 лет.

102 года со дня рождения Бориса Слуцкого


Нам черное солнце светило,
Нас жгло, опаляло оно,
Сжигая иные светила,
Сияя на небе — одно.

О, черного солнца сиянье,
Зиянье его в облаках!
О, долгие годы стоянья
На сомкнутых каблуках!

И вот — потемнели блондины.
И вот — почернели снега.
И билась о черные льдины
Чернейшего цвета пурга.

И черной фатою невесты
Окутывались тогда,
Когда приходили не вести,
А в черной каемке беда.

А темный, а белый, а серый
Казались оттенками тьмы,
Которую полною мерой
Мы видели, слышали мы.

Мы ее ощущали.
Мы ее осязали.
Ели вместе со щами.
Выплакивали со слезами.


***
Двадцатые годы, когда все были
Двадцатилетними, молодыми,
Скрылись в хронологическом дыме.

В тридцатые годы все повзрослели —
Те, которые уцелели.

Потом настали сороковые.
Всех уцелевших на фронт послали,
Белы снега над ними постлали.

Кое-кто остался все же,
Кое-кто пережил лихолетье.

В пятидесятых годах столетья,
Самых лучших, мы отдохнули.
Спины отчасти разогнули,
Головы подняли отчасти.

Не знали, что это и есть счастье,
Были нервны и недовольны,
По временам вспоминали войны
И то, что было перед войною.

Мы сравнивали это с новизною,
Ища в старине доходы и льготы.
Не зная, что в будущем, как в засаде,
Нас ждут в нетерпении и досаде
Грозные шестидесятые годы.


ТРИДЦАТЫЕ ГОДЫ

Двадцатые годы — не помню.
Тридцатые годы — застал.
Трамвай, пассажирами полный,
спешит от застав до застав.
А мы, как в набитом трамвае,
мечтаем, чтоб время прошло,
а мы, календарь обрывая,
с надеждой глядим на число.
Да что нам, в трамвае стоящим,
хранящим локтями бока,
зачем дорожить настоящим?
Прощай, до свиданья, пока!
Скорее, скорее, скорее
года б сквозь себя пропускать!
Но времени тяжкое бремя
таскать — не перетаскать.
Мы выросли. Взрослыми стали.
Мы старыми стали давно.
Таскали — не перетаскали
все то, что таскать нам дано.
И все же тридцатые годы
(не молодость — юность моя),
какую-то важную льготу
в том времени чувствую я.
Как будто бы доброе дело
я сделал, что в Харькове жил,
в неполную среднюю бегал,
позднее — в вечерней служил,
что соей холодной питался,
процессы в газетах читал,
во всем разобраться пытался,
пророком себя не считал.
Был винтиком в странной, огромной
махине, одетой в леса,
что с площади аэродромной
взлетела потом в небеса.
Я. Фото Ирины Подовинниковой.

Тридцать пять лет назад умер Борис Слуцкий


Наблюдатели с Марса заметят, конечно,
как все медленней от начальной к конечной
точке,
все осторожней
                                 иду.
Наблюдатели с Марса почуют беду.

Не по величине, а скорей по свеченью
наблюдатели с Марса оценят значенья
этой точки, ничтожнейшей, но световой.
Потому что свечусь я, покуда живой.

Марс дотошная в смысле науки планета,
там встревожатся тем, что все менее света,
что все менее блеска, сиянья, огня,
что все менее жизни идет от меня.

Спор на Марсе возникнет,
нескоро затихнет:
— Может, он уже гибнет?
— Может, он еще вспыхнет?
— Телескоп на него мы направим в упор. —
К сожалению — обо мне этот спор.

Как в палате во время обхода врача,
обернувшись к студентам, бесстрастно шепча,
 сформулируют долю мою и судьбину
марсиане,
                    черпнувши науки глубины.

Ледовитая тьма между Марсом и мной,
ледовитая тьма или свет ледяной,
но я чую душой, ощущаю спиной,
что решил обо мне
                           мир планеты иной.

***
— Что вы, звезды?
— Мы просто светим.
— Для чего?
— Нам просто светло.—
Удрученный ответом этим,
самочувствую тяжело.

Я свое свечение слабое
обуславливал
то ли славою,
то ли тем, что приказано мне,
то ли тем, что нужно стране.

Оказалось, что можно просто
делать так, как делают звезды:
излучать без претензий свет.
Цели нет и смысла нет.

Нету смысла и нету цели,
да и светишь ты еле-еле,
озаряя полметра пути.
Так что не трепись, а свети.
Ушкова.

Солдатам 1941-го

Вы сделали все, что могли.
(Из песни)

Когда отступает пехота,
Сраженья (на время отхода)
Ее арьергарды дают.
И гибнут хорошие кадры,
Зачисленные в арьергарды,
И песни при этом поют.

Мы пели: «Вы жертвою пали»,
И с детства нам в душу запали
Слова о борьбе роковой.
Какая она, роковая?
Такая она, таковая,
Что вряд ли вернешься живой.

Да, сделали все, что могли мы.
Кто мог, сколько мог и как мог.
И были мы солнцем палимы,
И шли мы по сотням дорог.
Да, каждый был ранен, контужен,
А каждый четвертый — убит.
И лично Отечеству нужен,
И лично не будет забыт.
                          Б.А. Слуцкий
Мне 16 лет.

101 год со дня рождения Бориса Слуцкого


Когда совались между зверем
И яростью звериной.
Мы поняли, во что мы верим,
Что кашу верно заварили.

А ежели она крута,
Что ж! Мы в свои садились сани,
Билеты покупали сами
И сами выбрали места


НЕ ВИНТИКАМИ БЫЛИ МЫ

Я роздал земли графские
                                           крестьянам южной Венгрии.
Я казематы разбивал.
                                     Голодных я кормил.
Величье цели вызвало
                                    великую энергию.
Я был внутри энергии,
                                        ее частицей был.
Не винтиками были мы.
                                     Мы были — электронами.
Как танки — слушали приказ,
                                           но сами
                                                           шли вперед.
Замощены
                         наши пути
                                          раздавленными
                                                                    тронами.
Но той щепы
                      никто из нас
                                           на память
                                                                 не берет.

ЗВУКОВАЯ ИГРА

Я притворялся танковой колонной,
стальной, морозом досиня каленной,
непобедимой, грозной, боевой, —
играл ее, рискуя головой.

Я изменял в округе обстановку,
причем имея только установку
звуковещательную на грузовике, —
мы действовали только налегке.

Страх и отчаянье врага постигнув,
в кабиночку фанерную я лез
и ставил им пластинку за пластинкой —
проход колонны танков через лес.

Колонна шла, сгибая березняк,
ивняк, дубняк и всякое такое,
подскакивая на больших корнях —
лишая полк противника покоя.

С шофером и механиком втроем
мы выполняли полностью объем
ее работы — немцев отвлекали,
огонь дивизиона навлекали.

Противник настоящими палил,
боекомплекты боевые тратил,
доподлинные деревца валил,
а я смеялся: ну, дурак, ну, спятил!

Мне было только двадцать пять тогда,
и я умел только пластинки ставить
и понимать, что горе не беда,
и голову свою на карту ставить.
2012

Вот и поговорили

На днях (11 марта, кажется) умерла Ольга Ефимовна Фризен, племянница Бориса Слуцкого. Я читала её тексты, интервью; фотографию тоже видела. Лично никак не контактировала (если бы моя диссертация приобрела более-менее приличный вид, это стоило бы сделать, но я даже до архива не добралась).

Сегодня ночью я ни с того ни с сего решила сообщить об этом в сообществе Бориса Слуцкого в ЖЖ*. Без меня же никто не узнает. Захожу в сообщество... Одновременно захожу (физически захожу, открывая дверь ключом) в класс или аудиторию. Кабинет литературы, на стенах стенды с цитатами, годами жизни. За мной входят слушатели. Среди них Ольга Ефимовна Фризен. Я не могу скрыть удивления. Она обижается, говорит, что новость ложная, а слух так распространился. Ей явно неприятно, обидно. Но постепенно неловкость проходит. Отчего-то другие люди не отвлекали нас и не спрашивали, зачем же я всех собрала. Большая часть посетителей ушла, остальные ходили где-то поблизости. Мы долго разговаривали, читали стихи Слуцкого. А вот показать свои "научные" работы я так и не решилась. Потом кто-то из пришедших позвал Ольгу Ефимовну, она попрощалась и ушла. А потом я проснулась.

*В ЖЖ нет сообщества, посвящённого Борису Слуцкому. А если есть, я о нём не знаю.

Странно, что за столько лет сам Борис Слуцкий приснился мне лишь однажды. Да и то будильник помешал.
Я училась на пятом курсе или только окончила специалитет. Снилось, что я поднимаюсь по лестнице, причём знаю, что опаздываю. Звоню в дверь, открывает Борис Слуцкий. Поздоровавшись, он говорит: "Все уже собрались". Мне слышится в этом упрёк, я прошу прощения за опоздание. Слуцкий отвечает, что ничего страшного, и тут в квартире звонит телефон. Слуцкий уходит взять трубку, но звук не прекращается - оказывается, это будильник на моём телефоне. Так я и не узнала, кто там собрался.
Мне 16 лет.

Тридцать четыре года назад умер Борис Слуцкий


Я знаю, что «дальше — молчанье»,
поэтому поговорим,
я знаю, что дальше безделье,
поэтому сделаем дело.
Грядут неминуемо варвары,
и я возвожу свой Рим,
и я расширяю пределы.

Земля на краткую длительность
заведена для меня.
Все окна ее — витрины.
Все тикают, словно Женева.
И после дня прошедшего
не будет грядущего дня,
что я сознаю без гнева.

Часы — дневной распорядок
и образ жизни — часы.
Все тикает как заведенное.
Все движется, куда движется.
Все литеры амортизированы
газетной от полосы,
прописывают ижицу.

Что ж ижица? Твердого знака
и ятя не хуже она.
Попробуем, однако,
переть и против рожна.
А доказательств не требует,
без них своего добьется тот,
кто ничем не гребует,
а просто трудится, бьется.

***
Тороплю эпоху: проходи,
изменяйся или же сменяйся!
В легких санках мимо прокати
по своей зиме!
В комок сжимайся
изо всех своих газет!
Раньше думал, что мне места нету
в этой долговечной, как планета,
эре!
Ей во мне отныне места нет.
Следующая, новая эпоха
топчется у входа.
В ней мне точно так же будет плохо.

***
Я в ваших хороводах отплясал.
Я в ваших водоемах откупался.
Наверно, полужизнью откупался
за то, что в это дело я влезал.

Я был в игре. Теперь я вне игры.
Теперь я ваши разгадал кроссворды.
Я требую раскола и развода
и права удирать в тартарары.