March 20th, 2018

Молодая ушастая сова.

Дорожные жалобы

Заодно я, похоже, открыла новый способ борьбы с укачиванием. Правда, не знаю, насколько он универсален и будет ли работать потом. В этот раз по пути в Липецк и из Липецка помогло.

Collapse )достаточно просто оставить пустой пакет у лица. Когда рот и нос закрыты, почти не тошнит, терпеть можно. Так и ехала. К счастью, сбоку никого не было, никто эту странную картину не наблюдал.
Как это действует, я так и не поняла. Просто избавление от запаха автотранспорта?
На обратном пути то же самое. Только люди сбоку сидели. Уж не знаю, что подумали о пассажирке с пустым целлофановым пакетом у лица. Приняли за токсикоманку? Жаль, если так. Но иначе выдержать поездку у меня не получалось.
Профиль Холмса

Что у вас, ребята, в рюкзаках?

Уже не первый раз в поездках удивляюсь странному контролю. Я всё понимаю: угроза терроризма и т.д., и т.п. Мне не жалко показать, что я везу. Меня удивляет, как смотрят.

Первый раз удивлялась, когда ехала из Москвы прошлым летом. Досмотр, металлоискатели (не рамки, а какие-то палочки в руках у охранников). Как обычно, но раньше этим ограничивались. На сей раз попросили перечислить, что у меня в рюкзаке металлическое, и показать. Перечисляю: ноутбук (открываю отделение с ноутбуком, показываю), фотоаппарат (открываю маленький кармашек, в котором только фотоаппарат), телефон (достаю телефон). Меня пропускают. И уже в автобусе я вспоминаю, что у меня же ещё и ключи, и мелкие монеты. Я их не скрывала, просто не вспомнила, когда спросили. Но получается, что везущий что-то опасное тоже может показать другие металлические предметы для отвода глаз?

Август. Возвращаюсь из Липецка после поездки на "Северную бухту". На автовокзале охранник просит открыть рюкзак. Рюкзак полный, в нём два больших отделения, одно маленькое и карман для фотоаппарата сбоку. Открываю одно отделение - он даже не заглядывает, говорит, что можно идти. Я удивилась: "И что вы там успели рассмотреть?" Охранник ответил, явно обидевшись: "Если хотите, могу всё вытащить и рассматривать". Я заверила, что не хочу (а то с него сталось бы, устроил бы мне хлопоты из-за своей обиды). Я действительно не хочу. Но я и обидеть не собиралась, мне просто интересно, зачем останавливать, если смотреть не нужно.
В январе и в этом марте тоже останавливали. Просят открыть рюкзак, я открываю одно отделение, мне говорят, что я свободна. В рюкзак не смотрят. Я не против, мне же легче. Но зачем тогда останавливать?
Я. Фото Ирины Подовинниковой.

Очки

Все на свете успешно сводивший к очкам,
математик привык постепенно к очкам,
но успел их измерить и взвесить:
минус столько-то. Кажется, десять.
Это точкой отсчета стало. С тех пор,
как далекая линия гор
вдруг приблизилась. В то же время
переносицу сжало бремя.
— Минус десять! — очки математик считал,
У него еще был капитал
из рассветов, закатов, жены и детей,
вечерами — интеллектуальных затей,
интересной работы — утрами
и огромной звезды,
что венчала труды
дня — в оконной тускнеющей раме.

За очками другие пошли минуса:
прежде дружественные ему небеса,
что одни лишь надежды питали,
слишком жаркими стали.
Сердце стало шалить. Юг пришлось отменить,
в минус двадцать он это решил оценить.
Разбредалась куда-то с годами семья,
постепенно отламывались друзья
и глупее казались поэты.
Он оценивал в цифрах все это.
Смолоду театрал, он утратил свой пыл
и дорогу в концерты навечно забыл,
и списались былые восторги,
оцененные им по пятерке.
Лестницы стали круче. Зима — холодней,
и удовлетворенье от прожитых дней
заменила сплошная усталость.
«Минус двести! — подумал он. — Старость.

Что же, старость так старость. Быть может, найду
то, что мне полагается по труду:
отдых; книги; закат беспечальный;
свой розарий индивидуальный».
Стал он Канта читать. Горек был ему Кант.
Солон был ему Кант. Хоть, конечно, талант
и по силе своих построений,
по изысканной сложности — гений.
Эти сложности он, как орехи, колол!
Он бы смолоду Канта в неделю смолол!
А сейчас голова загудела.
— Минус сто, — он сказал, — плохо дело. —
Свежесть мысли прошла. Честность мысли —
                                                                      при нем.

Понимая вполне, что играет с огнем,
Канта более он не читает,
а его из себя вычитает.
Разошелся запас, разметался клубок,
а гипотезе недоказанной: Бог —
смолоду не придал он значенья.
Бог и выдал его, без сомненья.
Выдал Бог! Заглушая все звуки в ушах,
просто криком кричит: сделай шаг, сделай шаг,
тот единственный шаг, что остался.
Ты считал. И ты — просчитался.
                                             Б.А. Слуцкий